Поэма создана во вторую Болдинскую осень в 1833 году, опубликована в 1837.
Можно выделить две сферы, два направления пушкинского творчества, в которых сконцентрировалось трагическое мироощущение поэта.
Это сфера глубоко личных переживаний, духовного самоосмысления; и это исторический срез бытия, в котором сосуществуют, во многом не сходясь и противостоя друг другу, — частное и общее; личность и историческое событие.
А. С. Пушкин дал поэме подзаголовок «Петербургская повесть», совместив при этом описание обыденных вещей, рядовых событий и поэтическое выявление в них глубокого смысла, постановку философских вопросов.
Две равновеликие силы сталкиваются в «Медном всаднике». Одна представлена Петром и являет собою историю, государственность, общее начало; олицетворением другой, означающей частное, индивидуальное, является Евгений. Кажется, что для реализации первой требуются жанровые возможности поэмы, второй — повести. Но Пушкин строит сюжет таким образом, что бытовая «повесть» обретает статус трагического повествования.
Самое грандиозное наводнение случилось ещё до основания города, в 1691 году. Но за последующие столетия самое большое наводнение произошло именно в 1824 году. Вода поднялась на 4 м 21 см, затопив бóльшую часть тогдашнего города. Несмотря на то что наводнение продолжалось всего несколько часов (с 10–11 утра до 6–7 вечера), число жертв составило, по разным оценкам, от 200 до 600 человек. И по масштабам, и по последствиям наводнение не имело себе равных.
Пушкин и последователи видели в наводнении 1824 года катаклизм библейского масштаба.
Образ Петра I в поэме
Исследователи отметили принципиальное усложнение образа Петра в «Медном всаднике».
Л. В. Пумпянский отметил во вступлении черты грандиозного мифа – рисование картины сотворения мира.
Петр словно из ниоткуда вызывает государство, окультуривает природу: на смену «мшистым, топким берегам» приходит «Невы державное теченье».
Образ Петра значительно осложнен историческим контекстом. Исторический деятель примеряет к себе роль Творца, порождает, в свою очередь, цепь мифологических сюжетов, претендующих на истолкование его личности.
Евгений не богат, но «не тужит ни о почиющей родне, ни о забытой старине».
Понятия, которые составляют основу его жизни, — это «труд», «независимость» и «честь».
Евгений — вовсе не «маленький человек», который достаточно скоро, уже на грани 1830—1840-х гг. станет занимать русскую литературу.
Значение имени
Пушкин наделяет его именем героя романа в стихах — именем, дорогим автору.Это имя (в переводе с греческого «благородный») — чисто дворянское, почти неупотребимое в допетровскую эпоху и получившее распространение в XVIII веке. Оно и прямо, по смыслу, и косвенно указывает на потерянный аристократический статус героя.
Встречи Евгения и Петра
— Сколько было таких встреч?
— Две.
— Они схожи?
— О нет...
В первой подчеркнута статуарность Петра, его неподвижность и незыблемость:
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел.
(IV, 380)
Петр провидит даль истории, но не замечает, не может разглядеть тех, кто рядом с ним. Во время наводнения «недвижный, страшно бледный» Евгений, спасающийся от стихии, «на звере мраморном верхом», видит Петра:
И, обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
(IV, 389)
Спиною обращенный к Евгению, неуязвимый для стихии и волнений, Петр с «простертою рукою» олицетворяет неуклонное, совершающееся независимо от препятствий движение истории.
В этом эпизоде прослеживается парадоксальное единство движения и неподвижности: движения истории и незыблемости Петра. Подобное единство подчиняет себе ошеломленного Евгения, также почти превращающегося в статую:
И он, как будто околдован,
Как будто к мрамору прикован,
Сойти не может!
Пушкин передает состояние человека, оказавшегося в экстремальной, трагической ситуации: в то время, когда жизнь и смерть оказываются максимально приближены, открывается некое новое зрение. Обычный человек уравнивается на мгновение с мыслителем, который прозревает судьбы человечества. Не занимавший прежде Евгения ужасный механизм истории на мгновение приоткрылся ему, и Петру, как выразителю этого механизма, он грозит:
«Добро, строитель чудотворный! <…> Ужо тебе!..».
Мысли «прояснились», но бремени страшных размышлений герой «петербургской повести» не выносит:
Увы! его смятенный ум
Против ужасных потрясений
Не устоял.
(IV, 393)
В то время, как и перед Евгением приоткрывается механизм истории, авторское сознание вмещает в себя две правды — Петра и Евгения. Слова о Петре: «Ужасен он в окрестной мгле» — могут быть прочитаны как принадлежащие и автору, и герою. Последующие же слова:
Какая дума на челе,
Какая сила в нем сокрыта! .......
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта? (IV, 395)
— мог произнести только автор.
Но любовь к «творенью» Петра, к его «стройному» и «строгому» виду, как и к самому Петру, не только не отменяет возникающих вопросов, но усиливает их. В каком-то смысле фраза «прояснились в нем страшно мысли» может быть отнесена и к автору, вступившему на путь реального осмысления истории. Лишь начиная рассказ о Евгении, он уже знает его финал и изначально определяет свою позицию: «Печален будет мой рассказ» (IV, 383).
